Экспедиции

Мы все когда-то ходили в походы. Со временем наши походы получили некий смысл – пройти по пути, или даже просто постоять на тех местах, по которым прошли первопроходцы...

Проекты

Пёзский Волок,рассказ-экспедиция. Окончание.

14 марта 2014

 Вот и закончилось это путешествие.  Начавшись у впадения удивительной Пёзы в огромную Мезень-реку близ города Мезени,



закончилось оно  у впадения удивительной Цильмы в необъятную Печору у села Усть-Цильмы.



Путешествие длиною в восемьсот верст, три недели и одно тысячелетие, охватившее исторически один регион, входивший когда-то в одну лишь российскую губернию, но в столь разные, порой даже противоречивые ее части. Одно только сравнение города Мезени с превосходящим его вдвое селом Усть-Цильмой заставляет задуматься. Но путешествие, нитка маршрута которого вобрала в себя всю нашу тысячелетнюю историю. Может, поэтому мне так не хочется заканчивать этот затянувшийся многосерийный рассказ.

    Я умышленно не стал включать сюда рассказ об Усть-Цильме, поскольку должен он  быть отдельным, самостоятельным и очень объективным, дабы не пасть жертвой сиюминутных эмоций, выложенных мной в дневнике on-line по приезду: «а красоту Усть-Цильмы-то Вы и не увидели», - прокомментировал эти эмоции Николай Митрофанович. Увидели и увидим, и вернемся, и не раз…

    Как не стал я писать тут о Мезени – тоже тема отдельного и большого разговора.

    Выносливый читатель, прошедший вслед за нами этот многостраничный поход, мог увидеть в рассказе противоречие. Вернее, их много, противоречий, но одно – прямо на поверхности. С самого начала я настраивал вас на то, что это некая особенная территория, с особенным населением, даже часть пролога назвал «настроинг».  А с другой стороны, как зарядил я с эпиграфа, или даже со стартовой пресс-конференции, что тут она, эта самая пресловутая Русь и есть, так и закончил периодически выстреливать фразами, типа той, что двумя абзацами выше: «нашу тысячелетнюю историю». Нашу.  Вот и получается, что я рассказываю, вроде, о нас же, но с другой стороны, о неком особом  месте, куда, мало того, что непросто добраться, так еще и особенно настраиваться нужно.
    Нет противоречий.  С того  момента, как мелькнул меж лиственниц Волока варяжский шлем, прошло тысячелетие всяческих событий, и Русь  наша оказалась подверженной огромному количеству самых разнообразных влияний, внешних и внутренних, объективных и субъективных, культурных и языковых. Москва, как перекресток дорог, больше, особенно с запада, юга и востока, Новгород – чуть меньше. Но и из Новгорода стало «убегать» на север и на северо-восток то, что не хотело этому влиянию поддаваться. Критики, заметьте,  я не даю оценок ни влиянию, ни попыткам его избежать – не мое это дело, да мне и не интересно его оценивать; тем более, факторов столько, что найдутся среди них разнонаправленные. А Север постепенно становился этаким «заповедником» того, что не меняться хотело, а жить, согласно своей «волюшке» и сообразно представлениям об «исконности» той жизни. Причем и «центр» это знал, относясь, в каких-то случаях, с пониманием, как то -  выборность, еще сохраненная на Пинеге, например, через сотню лет после упразднения ее в самом Новгороде. А в каких-то случаях – с демонстративной жестокостью.
    Вот и накопились отличия, видимые невооруженным глазом, слышимые невооруженным ухом. И чувствуемые невооруженным сердцем. Но вот интересно: каждый раз попадая на Север, я просто физически ощущаю, что я не приехал сюда, а вернулся. И это ощущение – лучшее, для меня самого, доказательство того, что Север хранит ту самую исконность, которая и складывадась веками во  всей Руси. Конечно, все мы меняемся, и юг, и север, и центр. Но Север – меньше, в силу своей удаленности и замкнутости, с одной стороны, и исконного, тысячелетнего проживания на этих территориях, с другой. И такого уникального соотношения «оседлости» и удаленности нет, пожалуй, нигде. Это я о Пезе. Дальше на восток ситуация несколько меняется – продвижение  туда длилось некоторое время, на которое «оседлость» в более восточных местах «моложе». Эффект этот заметен уже за Волоком, от Нонбурга – помните – люди становятся более категоричными, замкнутыми, с меньшей «градацией серого»? Это следствие того, что они уже пришли в эти места, а не жили тут испокон, и им ничего не оставалось, как приспособить свою Мезенскую «исконность» к еще более удаленным условиям. А вот мезенцы - поморы (ой, мещана, и, особенно, пезина) – как раз и оказались на пике «исконной самобытности», сохранив и уклад, и язык и, что самое ценное, те самые исконные душевные качества, о которых мы и говорим иной раз в порыве сентиментальности: «русская душа».
    Это мы стали другими. Это мы поменялись больше чем они, заменив наносным, или пришлым то, что еще продолжаем «звать Русью».  Нет, кусочки «русской души» и у нас остались, а как же. Но у них это больше по объему и чище по удельному содержанию. Просто из-за географии. И язык более близкий к старорусскому, исконней, и это слышно.
    А что край Печорский? Пока поморы на Пёзе, они у себя. За Волоком – они уже мало того, что в более глухой, где не от кого ждать помощи, местности, так еще и на территории, по-первости, чужой, контролируемой самоедами, настроенными сначала  враждебно, а впоследствии -  еще и за исконную веру гонимые.  Вот и причина большей скрытности, жесткости и категоричности. И «конкретности». Помните ворону на шесте? Самое время тут дать слово классику, которого я заявлял, как один из первоисточников, но не процитировал до сих пор ни разу. Сергей Максимов:

      «Ночью как-то вой волков разбудил меня и обдал всего холодным потом.
— Гони, ямщик, скорее: погибаем!
Ответа не было. Казалось, ямщик дремал себе беззаботно и так крепко, что не слыхал зловещего, леденящего душу воя. Лошади бежали труском.
— Гони лошадей: волки воют!
— А пущай их!
— Съедят, чудак, в клочья разорвут. Гони скорей, если дорога́ тебе жизнь! Опомнись — не спи!
— Не к нам бегут, к лесу!
Вой усиливался, но становился заметно глуше. Слова ямщика оказались правдоподобными, боязнь не позволяла мне высунуться из кибитки и посмотреть по направлению к лесу и волчьему вою, чтобы убедиться в его показании. Я нашелся: ударил кнутом коренную, та брыкнула задними ногами и опять пошла прежней ровной побежкой, как бы согласная с мнением и убеждениями ямщика. Этот равнодушно обернулся назад и, еще при большем хладнокровии (поразительном и досадном), отнесся ко мне с таким вопросом:
— Нешто у вас они страшны, там... в Расее-то?
— В клочья рвут, до смерти рвут, голодные ведь они!
— Наши сытые, наши не рвут!..
Он опять замолчал.
— Гони же, братец, не спи: мне еще жизнь не надоела.
— Да ты не бойся! Что больно испужался? Наши волки человека опасаются, стреляем ведь: они от тебя бегут, а не ты... Оленей вот они режут: это водится за ними, за проклятыми, — и много оленя режут!..» (С. В. Максимов, «Год на Севере»)


    Простите мне длинную цитату, но ворона на шесте для отпугивания себе подобных и волки, приученные на генетическом уровне бояться человека просто потому, что человек всегда ответит выстрелом, мне кажется, того стоят. И это при том, что число «человеков»-то там во времена Максимова не сильно отличалось от нынешнего. Это я и понимаю под словами «контролировать территорию».
    Когда я писал о крайних Пёзских деревнях, я позволил себе некие поучения власть предержащим, как надо бы к ним относиться. И стал ждать возражений от читателя, которые, мне кажется, тоже на поверхности.

«Ну что ты печешься об этих деревнях? 80 человек в Нонбурге или 170 в Сафоново? А сколько в Марьино или Чертаново, не говоря уж об Орехово-Борисово?»

      Возражений не последовало, что может означать, как  «не прочли», так и  «так не считаем». Ох, как хотелось бы второго.  Да, конечно, Нонбург, по населению, – что московская пятиэтажка, а  Сафоново – девяти-. Что, открыть в каждой пятиэтажке по школе, а на крыше – по вертолетной площадке? Да еще и Думу или исполком какой избрать на полподъезда?  Да, все так. Но тогда представляете, как мир перекошен? Всю территорию между «девятиэтажкой Сафоново» и «пятиэтажкой Нонбург», в три с половиной сотни километров, только они и контролируют. А московская пятиэтажка не контролирует даже тротуар вокруг себя. Можно "укрупнить" и Сафоново, и Нонбург. Но тогда и триста верст своей территории нужно отдать кому-нибудь "более эффективному", потому что на них все и держится, включая волков и ворон. Вот мы и пришли к главному.

      Более того. Вся наша огромная государственность держится на таких вот селениях, население которых составляет ничтожное количество от населения городов. Нам эти сафоновы и нонбурги как воздух нужны, с нашими-то дорогами-расстояниями. А учитывая еще и то, что являются они своего рода «народно-культурным банком», хранилищем нашей «исконности», их надо сохранять и лелеять, но очень деликатно, не вмешиваясь, не убив изнутри.

      Потому что бывает и так: жил-да-был городок российский, помнил культуру народную, помнил декабристов. А потом нашли там природные богатства, и нахлынуло туда население, да не простое, а то, что за длинным рублем, да освободившееся, да бичи без роду-племени и прочих атрибутов исконности.

    Сохранять. Я не могу понять, найти причины того рока, который висит над Русью если и не тысячу, то полтысячи-то точно лет. Ну почему, чтоб построить новый город, нужно снести старый? Чтоб построить новый мир, старый нужно уничтожить до основания? Чтоб построить голландский флот, нужно запретить поморский, а  чтоб основать Петербург – убить Архангельск? Только живы они пока, назло живы, словно доказывая: "Хватит разрушать!". Уходят только все дальше и дальше, глубже и глубже, севернее и восточнее. Но исконность свою хранят. Для нас.

    А Север хрупок, не может он выдержать больше своих возможностей.  Не навредить бы, не поломать. Потому как по всем позициям главное, что там есть, во всех смыслах бесценное и хранящее это бесценное для нас с вами, как ушедшие в Пинежские пещеры старцы, как образцы всех бывших и будущих цивилизаций горы Кайлас в Тибете... –

– Люди.

    Это особенно четко видно по отражающейся, как в зеркале, в прозрачной, чистой и спокойной глади вод Волоковых Озер, нашей тысячелетней Истории.

Не искали здесь мы корысти,
Отдыханья да еды,
А нашли поморской совести
Не намеки, не следы,
А старинный, не расплесканный,
не растраченный сосуд,
где и братьями, и сестрами
весь честной проезжий люд…



…Позабытые, но светлые
От простых своих забот,
Люди добрые, приветные,
Да хранит вас вечно Бог!

Николай Окулов.

 

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий
Следуйте за нами: 
© Фонд «РУСЬ ИСКОННАЯ», 2017
Все права на любые материалы, опубликованные на сайте, защищены в соответствии с российским и международным законодательством об авторском праве и смежных правах. Использование любых аудио-, фото- и видеоматериалов, размещенных на сайте, допускается только с разрешения правообладателя и ссылкой на сайт. При полной или частичной перепечатке текстовых материалов в интернете гиперссылка на сайт обязательна.