Жемчужины ожерелья Гаруды (Индонезийское кольцо).

29 мая 2013

Жемчужина Первая. Макассар – Тана Тораджа. (Южный Сулавеси).

 


         Маленький самолетик неизвестной мне марки, принадлежащий авиакомпании со смачным названием SMAC, смачно плюхнулся на неровную полосу аэродрома. Подпрыгнул, плюхнулся вновь и запрыгал по полосе, словно брошенный «лягушкой» в воду плоский камешек, а мы все не могли оторваться от иллюминаторов, пока он не замер. Короткое прощание с пилотами,


и мы в здании маленького провинциального аэропортика селения Rantetaya, что рядом с городком Rantepao, столицей региона Тораджа (Toraja) в центре Южного Сулавеси, здании, стилизованном под традиционное жилище народности тораджа.

 



Самолетик выгрузил наш единственный чемодан и весело побежал обратно на взлетную полосу, прыгать дальше по деревням Сулавеси. Нам показалось, помахав на прощание крыльями.



Такая работа у этого, единственного в своей «смачной» авиакомпании, самолетика – прыгать по деревням Южного Сулавеси, отвозя туда тех, кто готов заплатить 20 долларов за часовой перелет вместо 8 долларов автобусного билета за 10-12-часовой переезд по горным серпантинам. Ну, это когда у него нет другой работы, например, везти губернатора провинции в столицу, или работать скорой помощью.  Или чиниться.  Поэтому в центральном расписании аэропорта Макассара (у этого города есть второе название, Уджунг Панданг, Ujung Pandang – если не найдете Makassar), столицы острова, его нет.

             А нас встретил худощавый парень, который представился: «Давид». Два дня Давид (David Mendila) будет нашим гидом, так мы решили сегодня утром, у стойки, предлагающей отели, в аэропорту Макассара. Сегодня утром, 11 января 2012, в 11 день нашего путешествия, начиналось новое приключение. Строго говоря, этот этап начался вчера, с вылета утренним рейсом компании «Wings» из столицы острова Флорес, городка Лабуан Баджо, ознаменовавшего окончание этапа предыдущей, Флоресской «жемчужины».

    10 января 2012, Флорес, Индонезия. В здание аэропорта мы приехали впятером – на этапе  жемчужины Явы, на смотровой площадке над Бромо, мы познакомились с путешествующей по тем же местам парой из Зеленограда, Антоном и Дашей; когда наши лодки подошли вместе к «драконьим» островам, мы поняли, что это судьба, а когда мы обнаружили друг друга в соседних номерах одной гостиницы, ничего не оставалось делать, как за ужином обменяться координатами. В который раз поймали себя на мысли, что, сторонясь соотечественников в заграничных  раскрученных туристических местах, радуемся как дети, встречая их в укромных уголках нашего шарика (о как сказал, новое слово в геометрии).  Такие встречи иногда переходят в более длительные отношения: совместная езда по Северной Норвегии с последующим распитием разных напитков в кемпинге на Нордкапе, привела почти уже 4 года назад нас к отношениям с попутчиками, которые продолжаются до сих пор. Впрочем, меняемся и мы, и соотечественники: по этой причине мы перестали уже переходить на другую сторону улицы, заслышав русскую речь.

    Именно тут, во время регистрации на рейс, и проявилась одна из особенностей национального характера индонезийцев – впадание  в ступор при мало-мальски отличном от стандартного распорядке действий. Наш билет Лабуан Баджо – Макассар содержал два сегмента, ЛБ – Бали выполнялся «Wings’ом», а в Балийском Денпасаре следовала часовая пересадка на самолет «Lion Air», билет же покупался сквозной на сайте Lion, да еще и с оплатой российской карточкой, которую тоже нужно было проверить. То ли обилие разнонаправленных действий, то ли еще что-то, привело к повисанию системы регистрации. Не буду описывать ужас в глазах мальчика, в течение получаса пытавшегося нажимать клавишу Enter на компьютере, потом позвавшего старшего, также понажимавшего ту же клавишу, сбегавшего куда-то то с карточкой, то с бланком, то и с тем, и с другим… Выход нашел некий старший начальник, положивший перед глазами мальчика, как образец, посадочный талон предыдущего пассажира и заставивший нарисовать от руки такие же посадочные нам, с соблюдением мест расположения соответствующих надписей. Вручив нам это чудо, он настоятельно порекомендовал обменять их на стойке транзитных пассажиров, на настоящие, для полета дальше. Волновались ли мы? Да нисколько, потому что Индонезия это Азия, а в Азии, как мы уже выяснили, вам не нужно понимать, что с вами происходит; все само собой разрешится, к вашему удовольствию.

    «Wings» на этом маршруте (состоящем, как многие региональные, из цепочки промежуточных остановок)  летает на новеньких ATR-ках,





по расписанию, так что упомянутые во многих отчетах задержки рейсов и плохие самолетики, видимо, остались в прошлом. Как в прошлом остались и полеты на низких высотах, позволяющие прильнуть к окошку с камерой или фотиком. Впрочем, причудливые острова можно рассмотреть и отсюда.



 А в кармашке кресла, вместе с памяткой, что делать в экстремальной ситуации, лежала памятка и о том, что в этой ситуации говорить, и кому,



содержащая  тексты молитв для мусульман, католиков, протестантов, буддистов, индуистов и конфуцианцев (? khonghucu ) .
        Нас взяли под руку еще при сходе с трапа и напомнили, что нам непременно надо получить другие посадочные на транзитной стойке...
     Большой «Lion» летает на больших, но столь же новых Боингах 737-900, и от туристического Денпасара до Макассара каких-то 55 минут пути – отдыхающим на Бали на заметку.
    Нас встретил огромный, просторный и современный, новенький, как с иголочки,  аэропорт Макассара. Решение о том, как добираться до Тана Тораджа мы откладывали до последнего, наверное, надеясь на азиатское чудо. Которое и произошло, когда я раскрыл купленную на пересадке карту Сулавеси. Дело в том, что от Макассара до Сулавеси, несмотря на скромные 300 километров, путеводители предлагают закладывать 10-12 часов  пути, и это чистая правда: мы уже убедились в низких скоростях индонезийского дорожного движения, проехав 400 км по Яве за 12 часов на частной машине, а 140 км по Бали на автобусе за 4. На часах – уже два пополудни, и у нас остаток этого и еще два полных дня на Тораджу. Так вот на карте, аккурат в центре области Тораджа, и был нарисован значок маленького самолетика. Не такого большого, как у Макассара, но все же с крылышками. Поэтому, получив багаж и сдав его тут же в камеру хранения аэропорта (доллар в день за место),  мы вторым делом направились в информационный киоск, где, прикинувшись глупыми белыми туристами из России, задали сакраментальный вопрос:
        – А не летает ли что-нибудь из Макассара в Тана Тораджу?
       – Летает, – невозмутимо ответила девушка в информации, – ищите SMAC Air.  – И она тщательно рассказала, где его искать, добавив в конце: – Только их в офисе наверняка нет. Они там бывают, только когда у них рейс.
       – А когда у них ближайший рейс?
       – Это только они знают. Их нет в нашем расписании, у них какое-то своё. Но вот вам телефон, когда увидите, что офис закрыт, позвоните.

        Телефон я вам обязательно напишу, в справочном разделе. Только, когда проделав все, что нам было предложено информационным киоском, то есть, убедившись в том, что офис безнадежно закрыт, мы его набрали, нам ответили на чистейшем индонезийском, а в ответ на вопрос про «Do you speak English?», просто повесили трубку. Но Азия, Азия! Из соседнего офиса вышел мужчина, представился, не забыв подчеркнуть, что он сотрудник «Air Asia», и предложил помощь. Собственно, так мы и узнали, что рейс завтра утром, билеты стоят по 20 долларов, и они для нас забронированы. Нам нужно только приехать к 8-00 в этот офис.
       – А во сколько мы полетим? В 9? – представитель «Air Asia» отчетливо хмыкнул.
     – Нет, в 9 у них запланирован вылет. А к 8 надо приехать, потому что они тут в восемь будут и выпишут Вам билеты.
    Вот и хорошо. Внезапно образовавшееся время решаем потратить на осмотр Макассара, но сначала проходим по компактному, но очень чистенькому аэропорту. Тут много лавок и магазинчиков, содержащих вполне достойную одежду и другие товары по вполне приемлемым ценам. Так что, если одна из ваших целей – шопинг, а вы в аэропорту Макассара, то можете потратить час времени тут. На большее магазинов не хватит.

      Стойка заказа гостиниц – это то, чем, по нашему мнению, несомненно, стоит пользоваться в Индонезии, если вы не фанаты самостоятельного их поиска. Наш выбор останавливается на отеле «Yasmin» - недорого, чистенько, в пешей доступности от голландского Форта Роттердам; туда мы и направились, плюхнувшись в заказанное тут же на стойке такси. Между делом дядечка, представившийся Yeki, на стойке поинтересовался, не Тана Тораджа ли является нашей целью, а поскольку врать в глаза мы не умеем, засуетился и попробовал предложить нам тур. Всего лишь за… 375 евро. А поскольку врать в глаза мы не умеем, то Yeki сразу повернулся и  пошел в указанном нами направлении, нисколько не расстроившись,  и даже сунув мне в руку клочок бумажки с телефонным номером. Мы тоже не расстроились, а даже улыбнулись ему вслед, положив телефон в кошелек.
      Аэропорт с городом связывает приличное платное шоссе. Не идеальное, но прелесть платных магистралей в Индонезии в том, что на них не пускают мотоциклистов, и те вынуждены двигаться по выделенному им пространству, не претендуя на пространство автомобильное. Скорость движения на этой магистрали была ограничена знаком 60 снизу и 80 сверху, и мы ехали впервые за все одиннадцать индонезийских дней со скоростью 70.



Когда же магистраль превращается в городскую улицу, картинка сразу меняется, давая понять, кто тут на дороге хозяин.



Форт Роттердам – чуть ли и не единственная достопримечательность Макассара,



свидетельство  былой колониальной славы Нидерландов. Направившиеся в 1666 году воевать Макассар голландцы под командованием Спеелмана (Cornelis Janszon Speelman) заняли крепость Уджунг Панданг, а после окончательной победы над султаном Хасануддином, чье имя носят теперь и аэропорт, и авиабаза (укомплектованная, кстати, российскими Су-27 и Су-30), и университет Макассара, сравняли с землей все макасарские крепости, а Уджунг Панданг перестроили и переименовали в Форт Роттердам, в честь родного города адмирала. Видимо, поэтому к голландцам отношение здесь несколько отличается от отношения к другим европейцам (см часть Ява – Бромо). Впрочем, и сами «другие европейцы» вспоминают голландские времена неоднозначно:
         «15 февраля (1883 – прим. kvas) с заходом солнца, подойдя к Макассару бросил за темнотою якорь, на рейд же перешел с рассветом на другой день… Макассар служит резиденциею губернатору южной части острова Целебеса, пункт связанный с Батавией и другими портами Нидерландской Индии двух недельным почтовым пароходным сообщением.
Хотя в Макассаре есть военный хор музыки, но игра наших музыкантов на берегу произвела столь благоприятное впечатление, что губернатор, от имени местного общества, просил меня разрешить музыкантам играть на балу в клубе на другой день, и куда все мы конечно получили приглашение, на что я несомненно охотно согласился.
Бал, при входе губернатора с нами, был открыт гимном «Боже царя храни» и затем голландским. Губернатор Макассара г. Троми постоянно оказывал самое полное гостеприимство и любезность. Корвет «Скобелев» был вторым русским судном, посетившим Макассар, первое было клипер «Абрек» в 1862 г.
(Из Рапорта командующего отрядом судов в Тихом океане контр-адмирала Н. В. Копытова управляющему Морским министерством И. А. Шестакову, Манила, апрель 1883)  И далее:
        «Посетив ныне голландские … колонии в этих водах, все более и более приходится убедиться в трудности, с какою европейцы водворяются в тропических местностях и как мало они извлекают себе пользы из этих громадных и богатейших от природы, принадлежащих им пространств, несмотря на вековые — опыт и обладание. Население бедной от природы Голландии предпочитает свою скудную почву и тяжелые морские промыслы северных морей, являясь в свои колонии, с роскошнейшею растительностью и неисчерпаемыми ресурсами, в самом ничтожном сравнительно числе и то на время, совсем же водворяющихся голландцев крайне мало….европейцы живут временно, но навсегда не водворяются, несмотря на громадные барыши и целые капиталы ими здесь легко наживаемые».
      Еще жестче контр-адмирал писал позже: «Хотя Макассар…чуть не 300 лет в голландском владении, но миль двадцать от города,- и уже жители малайцы, вполне независимые и весьма воинственные. Вообще по всему острову голландцы владеют только несколькими приморскими городами, а остальное принадлежит полудиким малайцам к европейцам весьма враждебным... Голландцы ими занимаются мало, интересуясь только своими гульденами, накопивши которых возвращаются в Европу».
        Увлекся. Ну, тогда еще штрих. Именно на «Скобелеве» шел к берегам Папуа Миклухо-Маклай, а на восторженные отзывы о нем в том же рапорте Копытова Шестакову последний напишет поперек: «Посмотрим, что скажет впоследствии».

      Современный Форт Роттердам…  Нет. Еще о «Скобелеве». Корвет «Скобелев» получил свое название за год до этого, сразу после смерти 39-летнего «Белого генерала», Михаила Дмитриевича Скобелева, русского генерала, чью память чтят теперь освобожденные им болгары, а памятник которому на народные деньги стоял в Москве там, где теперь Юрий Долгорукий. Вот так соприкоснулось наше «Славянское кольцо» с индонезийским, в крепости «форт Роттердам» города Макассар.
       Современный Форт Роттердам, судя по всему, служил до последнего времени индонезийской армии, офицеры которой сидят зачем-то в комнатушке в крепостной стене, жестом просят подойти к ним и протягивают журнал, в который надо записаться. Когда мы заканчиваем, служивые отодвигают от нас журнал и пододвигают коробочку для оказания помощи.
          Форт свежеотреставрирован, но хлам и строительный мусор пока не убран,



и среди мусора иногда встречаются штучки, принадлежавшие, похоже, голландцам.



Лесенка вверх приводит на площадку над крышами как Форта, так и соседних улочек,





не всегда трущобного вида.



Макассарские мечети столь же скромны и неброски, а очертаниями похожи на индуистские строения, как и во всей остальной Индонезии (с некоторыми исключениями).
     Форт обладает музеями, но по причине ремонта часть его экспонатов располагается тут же, в открытых галереях











Нет, пожалуй, последнее фото не из музея, а из ремонта.
Но главный экспонат форта – это… белокурая девчонка Лелька, сфотографироваться с которой бегут, побросав все экспонаты, небелокурые посетители музея.





Перед фортом разбит симпатичный скверик с памятником герою освободительного движения принцу Дипонегоро



просидевшему в тюрьме крепости 27 лет.
    Покинув форт, пытаемся совершить прогулку по примыкающей к нему части старого города,



но индонезийские города вообще, и Макассар в частности, не предназначены для пеших прогулок по причине того, что тротуары тут либо грязны, либо служат прилавками, либо заставлены байками или еще чем-то вело- или мото-, либо отсутствуют вовсе. В Индонезии не принято гулять по улицам, для этого тут есть вело- или мото- рикши (бечаки),



тук-туки или просто такси. Впрочем, и в Макассаре есть вполне себе симпатичные улочки.



Натыкаемся на вереницу лавчонок, продающих «свежевыжатый» (ой. fresh) кокосовый сок, попробовать который мы забыли на Яве, когда попробовали дуриан.





Ничего так. Ну, как наш березовый (fresh).
         11 января. Сулавеси. Макассар – Тана Тораджа. Таксист опоздал на полчаса, невозмутимо так ответив по телефону:
        – Вам же к восьми в аэропорт? Вот я и еду к полвосьмого.
        – А что ж ты, мил человек, нам на 7 – то назначил?
        – Так чтоб Вы не опоздали (вольный перевод с индонезийского английского)
    Контора SMAC’а в аэропорту открыта, выписываются сразу посадочные, деньги наличными кладутся в карман. Теперь на стойку регистрации. Тут же удерживается аэропортовский сбор, но на посадочных не появляется ни номер рейса, ни время вылета.
    – ?, – говорим мы и получаем ответ:
    – Подходите к девяти к выходу 5. Или к 9-30.
    – Так к 9 или 9-30?
    – Лучше к 9. Ну, подождете полчасика…
   Задав для очистки совести вопрос об обратном рейсе, мы заставили служителей серьезно задуматься. Они что-то долго  обсуждали между собой, потом спросили, когда нам нужно край, как быть снова в Макассаре, и зацокали языками. Теоретически успеваете. Но погода… губернатор… технические причины… Впрочем, мы и так уже поняли, что обратно нам все-таки светит 10 или 12 часов ночного автобуса.
Мы уже собрались было уходить в сторону пятого выхода, как нас окликнули. Yeki.
    – Ага, вы летите. Вас может встретить гид прямо в аэропорту в Торадже.
    – Хорошо. Только  не за 300 евро.
    – Это я вам вчера сказал. Это с переездом, гостиницами, питанием.
    – А. А без переезда, гостиницы и питания?
    – С машиной, входными билетами, гидом и подарками родственникам на церемонии похорон?
    – То есть сейчас есть церемония похорон? – я, кажется, забыл в этот момент о вчерашней обиде за 375 евро, – Реальная?
    – Это нельзя поставить для туриста. Церемония либо реальная, либо ее нет. 2 миллиона рупий.
    – Устраивает. Один.
После нескольких итераций приходим к консенсусу. Миллион гиду на месте и 300 тысяч Yeki как посреднику – организатору.
     В конце повествования я буду критиковать свою организацию всей поездки, но не сильно. И чего уж точно мы сделали правильно – это наняли гида здесь и сейчас, в Макассаре, на два дня в Торадже, за 130 примерно долларов, с посещением церемонии. Потом мы познакомимся с Давидом. Потом подружимся, и, прощаясь, он даст мне свой адрес. А я его дам всем, кто, собравшись в Тораджу, попросит его у меня. Уже пожав руки с Yeki, я задал ему вопрос,
            – А что неужели я не нашел бы гида на месте?
      – Нашел бы, – честно ответил он. Если бы до Рантепао добрался. А самолет прилетает в Рантетайо; это деревня. Такси там нет. Там ничего нет…
          В девять мы были у пятого выхода. Это уже за зоной предполетного контроля, у входа в «рукава». Но у «рукавов» находились служащие тех компаний, на рейсы которых шла посадка. В 9-30 я подошел к одному из них. Это был, кажется, служащий Lion Air. Тот пожал плечами. В 10 вместо «львов» были уже служители «Гаруды» - государственной авиакомпании. Те попробовали позвонить в офис, но там никто не брал трубку.
    - Да вы не беспокойтесь, - сказал звонивший, - Вон их самолетик стоит… Но я вдруг чего-то занервничал. Ставка на эту компанию была ва-банк, если по земле, то выезжать нужно было вчера. И я набрал Yeki.
     - Так чего ж ты ждешь? Сходи к стойке, где регистрировался, и спроси. -  Ну вот. Это я, видать, «обиндонезился», элементарное решение не пришло в голову. На стойке девица наводила макияж и не сразу меня заметила.
      - Да, у нас задержка, по технической причине. Ой, я ж не объявила.
Пока я шел обратно к выходу, она и вправду объявила, и о технической причине, и о новом времени – 11-00. А в 10-50 вынырнула откуда-то из толпы, схватила нас за руку и потащила к выходу:
      - Где же вы, лететь пора!
Пока нас, всех семерых пассажиров этого рейса, везли на огромном автобусе к маленькому самолетику, над аэропортом Султана Хасануддина



летали Су-шки авиабазы имени Султана Хасануддина.
Посадка в белый SMAC,



оснащенный вполне по-современному, фото с экипажем,



предвкушение полета



радость от которого слегка смазалась после обнаружения в салоне ящика с инструментами,



кортокий разбег, - и под крылом уже аэропорт Макассар,



и быстро сменяющие домики пригородов



бесконечные рисовые поля







 у самого побережья, пересекаемые паутиной рек, которых тут невероятно много.



Так мы и просидели весь час полета, уткнувшись в иллюминаторы, перебегая от окошка к окошку, от моря к горам, пока те не начали плавно подниматься нам навстречу,



демонстрируя рисовые террасы





и крыши – лодочки, однозначно указывающие на то, что мы уже в стране Тораджа.

     Самолетик плюхнулся вновь и запрыгал по полосе, словно брошенный «лягушкой» в воду плоский камешек, а мы все не могли оторваться от иллюминаторов, пока он не замер. Тораджа.
    Одним из пассажиров нашего рейса была больная бабушка, которую на руках вынесли по трапу самолета и усадили в инвалидное кресло. Ее встречала бригада медиков вот на такой технике:


 

Пока бабулю туда усаживали, мы могли убедиться, по крайней мере внешне, в том, что это авто было оборудовано всем необходимым; это был достойный реанемобиль с каталками, салазками, аппаратурой внутри… Нет, дальше не последует сравнение с оборудованием Уазика Чухломской сельской больницы, я не о том. Для понимания всего того, о чем будет рассказано дальше, очень важно, что то место, куда мы попали – вполне цивилизовано, не оторвано от мира, это не папуасские племена; люди тут ходят в школу, смотрят телевизор, ездят на современных автомобилях.


В процессе церемонии похорон они говорят по крутым телефонам.


И даже ходят в церковь


      Это важно понимать; вместе с тем, важно понимать, что то, что мы увидим дальше – не постановка, не разыгранный спектакль для внешних зрителей, каким стали уже театр теней (Wayang kulit) в Джогдже, или выступления ансамбля «Березка». Это часть их жизни, дань традиции, несомненно, очень хрупкой. Да, пока нас, зрителей, тут «о-малое» от участников, это так. Но пройдет время, наступит критическая масса, и они перестанут так жить и начнут в эту жизнь играть. Это неизбежно – они не дикари и не изолированы. Так что нам остается только наблюдать и знать – нам повезло.
    Пока же мы знакомимся с Давидом и сразу садимся в машину – это самолет задержался, а церемония уже идет. Идет она уже второй день, сегодня – день «приема», гостей и подарков, или так называемый «день посещения». Чтобы удобнее было дальше говорить о Тана Торадже, приведу две контурные карты.

    Остров Сулавеси.

На этой карте Макассар слева внизу. А Тана Тораджа – по центру, обведенный ручкой город Rantepao. Дальше
    Тана Тораджа


   Не обращайте внимания на следы первого «развода» рукой Yeki – это все неправда. Правда чуть выше и правее самолетика, подчеркнутое ручкой село Nonongar. Там и происходит сейчас церемония похорон, туда мы и едем, щелкая без перерыва фотиком: и так крышу – лодочку «схватить»,


и так


А они тут всюду…


    Узкая дорога все больше и больше заполнена припарковаными автомобилями, и вот мы уже идем пешком, по тропинке вверх.
   Указание на то, что тут происходит нечто неординарное, встречается еще далеко на подступах к деревне: то хрюшка на дороге, смирившаяся со своей участью, ждет, когда ее «транспорт» отдохнет


а потом визжит, как резаная, когда ее начинают перемещать дальше, то мирно пасущиеся быки баффало, приготовленные для подарка, но пока пасущиеся мирно около временных навесов,


сделанных из бамбука для того, чтобы тысячи пришедших на церемонию гостей могли отдохнуть, посидеть, дождаться своей очереди выступить в центре деревни и преподнести подарок.


     Не обращайте внимания на радостные улыбки людей. Или наоборот, обратите. Во-первых, тораджи радуются переходу родственника в мир иной. Поэтому вся пышность. А во-вторых, тораджи могут заплакать в день, когда человек умер. Но между смертью физической, моментом объявления о ней, и датой похорон – огромные временные промежутки…

     Давайте так. Смысл церемонии я буду рассказывать ровно так, в той последовательности, как постигали ее мы, будучи там в этот день. Какие это моменты, и когда они наступают, понятнее, когда вы не на церемонии, а внутри типичного дома тораджи, но посмотрим. И второе. Часть снимков ниже будет содержать картинки не вполне радостного характера. Ничего шокирующего там не будет, наша психика это переварила нормально; кроме того, сцены и ролики жертвоприношений я опущу. Но, тем не менее, элементы «приготовления подарка» из быка или хрюшки могут встретиться, как встретятся и выпавшие из истлевших гробиков черепушки на кладбищах. Это не страшно, но может быть неприятно, поэтому должен предупредить. По мере нашего продвижения вперед деревенская улочка становится оживленнее, и мы подходим к бамбуковой арке – воротам, украшенным все той же стилизованной крышей – лодочкой.


Примерно в этом месте мы встречаем и первых «белых» туристов – компанию пожилых мужчин с серьезной фотоаппаратурой из Англии.
     - Идите туда скорее. Там нечто невообразимое!
     - А вы уже оттуда?
    - Да, нам уже хватит…
    Почти сразу за англичанами следует молодая европейская пара, и мы уже по инерции здороваемся с ними:
    - Hi! Where are you from?
    - Russia…
   Успеваем обменяться парой фраз – ребята из Екатеринбурга, приехали сюда из Северного Сулавеси, за сутки, на локальных автобусах. Были уже здесь вчера: сегодня второй день церемонии, прием гостей. А вчера было прощание, во время которого присутствовавшим демонстрировали усопших… И сегодня уже насмотрелись – и хрюшек уже «дарили», и быков.
    Надпись на арке гласит, что вы попали на церемонию похорон. Три нижние строчки обозначают имена умерших:


Не удивляйтесь – усопших трое, и они все носят одну фамилию – Lande. Это дед с бабкой, изрядно пожилые, и еще мужчина, определить степень родства которого  первым двум достоверно не удалось; то ли младший брат деда, то ли его сын. И умер он не от старости, как первые, а по какой-то иной причине, вне стен дома и вне Тораджи. Просто произошло это все в разное время: дедушка помер три года назад, бабушка – два, а третий Lande – год. Так устроен мир тораджей – похороны случаются не тогда, когда умер человек, а тогда, когда его родственники готовы проводить его в последний путь. В традиции тораджей это самое значимое событие, собственно, ради него они живут и готовятся всю свою здешнюю жизнь. Проводы в мир иной должны быть не просто достойны, но и соответствовать статусу, который человек занимал при этой жизни. Поэтому готовиться надо тщательно. И год, и два, и три. А объединить церемонию для нескольких родственников – реальный способ сэкономить без ущерба репутации.
    Пройдя под приветственной аркой, попадаем на центральную площадь деревни Nonongar. Когда мы попадем в другую деревню, я расскажу о том, как она устроена. Из фотографий же церемониальных легко определить, какие сооружения тут «стационарные», а какие построены непосредственно для похорон.


Стационарные дома тораджей выстроены в линейку, двумя рядами (разными), и их крыши смотрят с севера на юг. Дома поперек сооружены специально для церемонии, образуя, таким образом, «каре». На фото выше обратите внимание на буквы и цифры на домах. Дома что поближе, обозначены буквами. Это знать, почетные гости. В домах и навесах, обозначенных цифрами – люд попроще. Но обозначение обязательно, ибо ведется строгий учет подарков; если вам в этот раз некий род или деревня подарили быка, то, случись такая церемония у них, хрюшкой вы уже не отделаетесь.
    Одно из временных сооружений – «мавзолей» - место, где установлены саркофаги «виновников» торжества.


Это тоже дом в традиционном стиле, гробы расположены на втором этаже, и туда можно подняться по лесенке,


попрощаться тем, кто не сделал это вчера, в первый, прощальный день церемонии. Но для прощания вовсе необязательно подниматься наверх; у навеса, предназначенного для родственников, стоят погребальные куклы умерших (tau tau).




Общий вид этого домика


     Эти куклы – удел высшей (золотой) касты, причем не каждого ее члена; чем выше статус умершего, тем ближе сходство куклы с оригиналом. Считается, что его душа, не ушедшая еще в предполагаемое ей пристанище на небесах, может отдыхать в таком вот деревянном теле, поэтому упаси вас Господь покупать такие изображения в сувенирных лавках. Ноги и руки могут быть сделаны съемные – для удобства переодевания. Кукол здесь две, обе мужские. Бабушка по своему статусу оказалась недостойна посмертного изображения. Потом, когда саркофаги обретут своё постоянное место, куклы расположатся рядом с ними, или у входа в усыпальницу, или на балкончике скалы или камня, если тело обретет покой там. Но пока tau tau  здесь, с ними можно общаться, а детишкам – разговаривать и даже играть.







 
(Все фото детишек и большинство остальных сделаны в этом разделе Иркой; я же стоял, как tau tau, открыв рот).
    Детишкам тут раздолье, они носятся по деревне, кокетничают, заигрывают с гостями, куклами, или просто пинают умерщвленное жертвенное животное.
    Распорядитель этого действа – представитель семьи умершего – ведет церемонию из-под навеса неподалеку от места, где находится весь род.


Стоящая перед ним кружка наполнена пальмовым вином – в общем, ничего так бражка, -  в его задачу входит приглашать к выступлению очередной род или клан, а в процессе этого выступления рассказывать в микрофон всем собравшимся, каким был умерший, перечисляя все события, что с ним происходили, начиная с 12 лет. Периодически он отвлекается от биографии и (судя по интонации) подбадривает выступающих на площади гостей к тем или иным действиям, как то поощрение выводящих быка людей.
   Собственно, выступление каждого конкретного клана или деревни начинается с демонстрации подарков – хрюшек, если они не очень богаты


или быка (баффало).


    Кульминацией выступления является ритуальное убийство животного – поросенка – ударом острой пики в сердце, быка – пере
резанием горла острым орудием типа мачете. В момент нашего появления один род уже заканчивал выступление, бык уже был зарезан и разделан; само же выступление продолжалось, и заключалось оно в том, что мужчины, встав в круг, исполняли ритуальный танец,


женщины же, построившись в «колонну по двое»,  разносили и раздавали родственникам кто что: первые табак мужчинам, следующие - рис и подобие каких-то лепешек, замыкали процессию дамы с подносиками и дамы с чайниками – для кофе.


     А вот следующее выступление мы просмотрели полностью, запивая увиденное пальмовым вином под шепот Давида, объяснявшего происходящее. Суета вокруг быка на предыдущей ссылке привела к его привязыванию в центре площади.


   На этой картинке, кстати, хорошо видно расположение церемониальной деревни: центральная площадь содержит покрытое пальмовыми листьями место для жертвоприношения, котлы для приготовления мяса и чистое пространство для выступления. Дом-лодочка по центру – «мавзолей», дом-навес справа – место присутствия ближайших родственников (у входа справа и слева – tau tau). Самый левый на картинке дом – настоящий tongkonan – реальный дом тораджи, нижняя часть которого приспособлена под трибуну для ведения церемонии. Пока мы рассматривали картинку, парень в красной футболке (его чуть видно за дядькой в желтой жилетке слева) перехватил у привязывавших быка ребят  веревку и неуловимым движением мачете перевел быка в иное состояние. Видео, содержащее всю эту сцену, от момента удара и до момента успокоения животного, длится у меня ровно 34 секунды, причем животное осознало, что с ним не все в порядке, на 22-й. Пока не анализируем, просто запомним.
Секунда за моментом удара (осторожно, кровь).


Тем временем, на площади начинается некое движение – родственники готовятся принимать подарки и соболезнования от клана, преподнесшего им только что буйвола. Дети и молодые девушки – внучки покойных -  одеты в самые праздничные одежды, такие тораджи одевают лишь на свадьбу и похороны.


Вообще, давайте отойдем слегка от увиденного, выпьем по кружке сурицы пальмового вина и посмотрим на лица молодых и юных тораджей.










За спиной этого юного тораджи более взрослые соплеменники уже встали в круг для исполнения траурного танца.


Танец начинается под звуки ударов колотушек, оказавшихся, при ближайшем рассмотрении, полыми бамбуковыми дубинками, ударяющими в корытце с рисом; удары внутрь вызывали глухой звук, а удары по внешней части корытца – звонкий.


Под эти удары сначала прошла группка, приведшая еще одного быка,


затем целая процессия пронесла на своих плечах доброе стадо хрюшек,


которые были сложены тут же, в центре площади, а носильщиков сменили костюмированные танцоры.


В этот момент я взглянул в сторону пять минут назад преставившегося быка – тот был уже освежеван.
    От столика с микрофонами тем временем отделился старец с изогнутым посохом, который обвивала бутафорская змея,


неспешно обошел площадь по кругу, через которую, вслед за танцорами, начали стекаться в его сторону представители его рода, сначала одетые в забавные шляпы,


потом в одинаковую траурную одежду,


затем в одежду обычную,


стали выстраиваться парами, пропуская вперед женщин и мужчин с подносами и приборами для курения.


И двинулись, ведомые старейшим, в сторону родственников
.








А мужчины в центре все продолжали свой монотонный ритуальный  танец…


Стоп. А что это там за белая леди с камерой, внутри круга? И где моя жена? Выпив еще немного пальмовой бражки, я взглянул на танцующих ее глазами






Или, лучше, вот так (видео)
    – Как ты туда попала? – Спросил я, когда Ирка показалась по эту сторону круга.
    – Подошла с фотиком к кругу. А дирежер


    произнес: «Please, ma’am», и круг расступился.
    – А потом?
    – А потом он произнес «Thank you, ma’am», и легонько толкнул в сторону выхода…
Такая вот тактичность.
    – Ну что, готовы уходить? – спросил Давид.
    – Да, пожалуй, хватит…
Пока мы идем по деревне и перевариваем то, что увидели, я, для оптимизьму, выложу еще немного  детских рожиц, которые здесь так любят фотографироваться. В отличие от остальной Азии, здесь любят сниматься дети и женщины, а мужчины напускают на себя строгость, и не разрешают. Ровно до момента, когда им не предъявляется козырный туз.


Пока мы тут искали конец круга, нашего быка разделали окончательно, и получившие свой подарок родственники и гости отваливали, нес
я кусок на бамбуковой палке. Одна нога, по традиции, досталась клану подаривших. Дети же с интересом носились, то периодически останавливаясь и с интересом наблюдая за взрослыми, у тушки, то подбегали и пинали ее, то, завидев больших белых обезьян, подбегали к нам, корчили рожицы и просили сфотографировать.




(на заднем плане там туристы; кроме нас, встреченных нами англичан и соотечественников из Екатеринбурга, больше «белых» там не было)






потрясающая девчушка, но на фоне освежеванного быка



Так мы и шли к выходу, отгоняя пока от себя мысли об увиденном, и просто снимая людей


И себя


На верхнем фото, слева от большой белой обезьяны, наш гид, Давид.
    Ну вот, теперь надо отойти от церемонии, забраться туда, где нет людей, но есть наглядные пособия, и попробовать осознать, при каком таком действии мы присутствовали.
     Путь наш лежит в деревню Ke’te kesu; там есть и дома, и кладбища. Узкие дорожки с непростыми разъездами, особенно, учитывая индонезийский характер, требующий выйти из машины, чтобы прицелиться,


абсолютно разбитые, ведут



нас мимо рисовых полей, обрабатываемых техникой



в Ke’te kesu (на нашей карте обведено, прямо под Rantepao). С нашим приездом начинается ливень, во время которого мы успеваем выпить по чашечке прекрасного кофе. Кофе в Индонезии действительно превосходен, и заваривают они его «по-нашему», заливая мелко помолотый порошок крутым кипятком прямо в чашку.
    Традиционная деревня тораджи, когда в ней нет церемоний, выглядит так.


Это тоже совершенно реальная деревня, дома в которых используются по прямому назначению – как жилище – кроме одного, который музей. Жилище тораджи, вообще говоря, это два дома.  На фото справа от улицы -  собственно, жилой дом,


он стоит на колоннах пальмового дерева, нижняя часть – навес; жилое пространство – второй этаж, он поделен на три примерно равные части. Поднявшись по лестнице вверх, попадаете в среднюю. Это общее пространство, тут, на той же стороне, что и вход, располагается  кухня-очаг и рядом с очагом – туалет типа сортир, системы прямого падения, не отгороженный от очага ничем. Низенький проем-лаз ведет из средней комнаты в южную; это комната родителей. Передняя, северная – детская. Состав семьи тораджей зависит от достатка, в богатых семьях может быть 6-7 детей, в бедных  - 3-4. От достатка зависит и стоимость дома, и она может варьироваться от единиц до многих десятков, а то и  сотен тысяч долларов. Но разница будет в материалах (самые дорогие дома из тика, который на Сулавеси не растет, и его везут с Борнео) и в степени вычурности резных украшений


Функционал и планировка же от цены не зависят.
Прямо напротив жилого дома, tongkonan, через улицу, находится рисовый домик той же семьи, написание не знаю, произносится типа «алан». Это точная копия большого дома, но используется, как хранилище риса.


Тораджи считают себя потомки мореходов, пустившихся в путь с далекого Севера (предположительно, из Китая) на Юг, в поисках находящегося там, по их мнению, рая, и приставших к верхушкам вулканов, составлявших тогда залитый большим количеством воды Сулавеси. Тораджи – мореходы обосновались у берегов Сулавеси, но продолжали жить в своих лодках. Потом они перебрались, в поисках комфорта на деревья, но и это не было идеалом. И лишь потом они поднялись вверх, на плато, и стали жить там, начав защищать себя от тропических ливней крышами. А, поскольку ничего, кроме лодок, строить они не умели – вот вам и объяснение формы этих крыш. И уж коли пришли они с Севера, а рай – на Юге, то и крыши домов-лодок ориентированы по линии Север – Юг, оттого и родительская комната – южная. Вообще говоря, памятуя о «китайском происхождении» тораджи, продлим философию сторон света: Юг – рай, = смерть, нирвана. Противоположность смерти – жизнь = Север. Солнце встает на Востоке – значит, там активность; на Западе же живут темные силы. Ну и невпопад: жилой дом – женщина, рисовый – мужчина, по гендерному, так сказать, признаку.
Современные тораджи пристраивают сзади своих домов современные жилища, но продолжают украшать их удивительной деревянной резьбой,

 

которая, конечно же, не идет ни в какое сравнение с резьбой настоящих тонгконанов


    Не сказал про рога, которыми увешаны дома тораджи - отгоняют темные силы.
      Тораджи насчитывают, примерно, 600 тысяч человек, 400 тысяч из них живут компактно в Тана Торадже; остальные же разбросаны по всей Индонезии. Достаточно вводных, чтобы попытаться вернуться в сегодняшнее утро.
       Когда в доме тораджи умирает человек, его кладут в южную, родительскую комнату, головой на запад. В этот момент надо зарезать быка и заколоть поросенка, ибо душа человека не может передвигаться сама, ей нужен транспорт. Еще этот день единственный, когда слабым можно слегка всплакнуть; вообще говоря, потом все события должны вести в рай, к радости. И вот тут начинается самое невероятное. Этот только умерший человек… не считается умершим. Только «приумершим», или «сильно заболевшим», «to’makula». И считается таковым до тех пор, пока не соберутся самые главные родственники, представители всех основных ветвей династии. А, коль скоро они уже на треть не в Торадже, работают, учатся и так далее, с момента смерти до момента сбора могут пройти месяцы. «To’makula» все это время «живет» в родительской комнате, напарафиненый и забальзамированный. Собираются они в установленное время внизу рисового домика, и держат совет: достаточно ли у них средств, чтобы достойно отправить в дальний путь своего близкого. Никто не знает, как далеко до Юга, и сколько нужно смен транспортных душ быков и поросят, чтобы наверняка туда добраться. Похороны должны быть пышными, в зависимости от класса, или касты умершего (о, я об этом еще не сказал…) и большая часть заработанных тораджи средств откладывается на это. Часто, особенно в низших кастах, люди могут ограничивать себя (и в еде), на поминках отыграются (циничная шутка). Собравшиеся в рисовом домике на совет, родственники могут решить, что не обладают средствами, достаточными для церемонии, и тогда «to’makula» «поживет» еще немного. Но этот совет обязан назначить дату похорон, через месяц, год, или три. В момент принятия такого решения умерший переходит из состояния «to’makula» в состояние «to’mate», или, как перевел это Давид, «really, really, really died» и переселяется из спальни в рисовый домик, где бальзамируется уже с соблюдением почти египетских технологий, с обертыванием бинтами и благовониями, ждать назначенной даты. За кадром наших рассуждений остался вопрос, когда тораджи приглашают христианского священника. В какой-то момент приглашают. Я, правда, задал вопрос, как ко всему этому относится церковь. «Нормально», - ответил Давид, - «Молятся, в церковь ходят – чего еще им желать».
    Если серьезно, я покривил душой, назвав во вступлении тораджей христианами. Формально – так, фактически – это очередная «игра». Массово христианами они стали вовсе не в результате  миссионерской деятельности голландцев, а в результате всерьез подступившей к правительству единой Индонезии в 60-х годах прошлого века угрозы радикальной исламизации Сулавеси с последующим его отделением. Пусть уж лучше тораджи будут христианами, решили центральные власти, официально записав их, на всякий случай, еще и Aluk To Dolo – сектой балийского индуизма… Так что кто они, язычники, анемисты, протестанты или еще кто-то, решайте  сами, тораджам видимо, нет до этого дела.

      Размах похоронных торжеств впечатляет. Тысячи людей, десятки, а то и сотни приглашенных семейств, привозящих на закланье буйволов, стоимость только одного из которых может составлять по несколько тысяч долларов… Я попросил Давида посчитать стоимость этих похорон. После нескольких минут раздумий Давид выдал смету – около миллиона евро. Воистину жизнь ради смерти… правда, это «тройные» похороны высшей, «золотой» касты. Касты у тораджей три – золотая, железная и деревянная. Деревянную касту хоронят за неделю, подготовка длиной в годы длиться только у «золотых». Пойдемте посмотрим, а что там, за занавесом церемонии? Куда завтра, в третий день, определят наших «золотых», и какова участь «деревянных»?

    Понятие «кладбище» у тораджи условно. Похоронить умерших из высшего сословия можно либо в «hause-grave», фамильном склепе, либо в отверстии, выдолбленном в твердой породе (liangbatur). Для этих двух типов возможно применение кукол tau tau. Делаются они из хлебного дерева (Jack fruit).
    Фамильные склепы,


в том числе и с tau tau (та, что сверху),


расположенные у селения Ke’te kesu. Выдолбленных в скале отверстий тут нет, за ними мы поедем завтра в другие села. Зато здесь есть захоронения бедных сословий. Гробы стоят здесь на деревянных подставках


у основания скалы, или на солидной высоте




Tau tau тут все же есть,




в зарешеченной пещерке в стене. Гробы же со временем разрушаются.




просыпая на землю свое содержимое.
      В родовые усыпальницы высшего класса принято хоронить всех членов семьи. Это престижно. В «висячие» гробы класса ниже тоже можно хоронить родственников, пока влезают. Но по другой причине, поэтому так много черепушек у развалившейся домовины.


«Висячие» гробы бывают разные, это и лодочки,


и «хрюшки»


Но самая низшая каста, деревянная, свое упокоение находит без церемоний, в  общей естественной пещере (тип «Erong»), куда их тела, в гробах или без, просто складывают.


    Умершему принято приносить то, что он любил при жизни – сигареты, колу, книги. Этот любил прохладу, кроссворды и бухгалтерию.


Когда же пещера заполняется, ее «освобождают», выбрасывая все ненужное.


        Ох. Устал я за сегодня. Путь до Рантепао мы проделываем молча. Анализировать и делать выводы нет сил, даже добравшись до гостиницы Pia’s Poppies Hotel,  так  разрекламированной Lonely Planet, что там теперь только австралийские и чешские бэкпекеры, а для того, чтоб появилась горячая вода в кране, надо попросить повара на кухне. Зато когда я попросил их визитку, они удивились: «У Вас LP, что ли, нет?»
Другие захоронения, рассуждения и выводы завтра, ладно? Сегодня нет сил даже дождаться ужина.


          12 января. Тана Тораджа, Сулавеси. Вчера, чтобы дождаться ужина, действительно потребовались усилия. Девочка радостно приняла заказ, потом столь же радостно нам сообщила, что кухня еще не  работает. Мы ее попросили заказ принять и позвать нас к столу тогда, когда там что-нибудь появится. Через час в дверь постучали, на столе стояла уже тыква с супчиком, но второго дождались только мы с Лелькой, да и то толкая друг друга по очереди, чтобы не уснуть  под оглушительный хор местных лягушек.  Памятуя о вчерашней неспешности, к договоренной с Давидом встрече в 9 утра мы начали готовиться за час, но все равно ему пришлось подождать нас еще 50 минут. Ну и ладно, спешки нет. Честно говоря, похоронные истории нас слегка утомили вчера, поэтому сегодня мы не будем устраивать гонку по захоронениям. Ну, разве что, посмотрим  на облюбованный Лелькой еще в путеводителе «многоквартирный» дом с балкончиками. Захоронения такого типа есть в Lemo (вниз по карте от Рантепао, вправо от аэропорта), куда мы и направляемся. Лемо – «обычная» деревня тораджей, за рядом домов  - рисовые поля с пасущимися на них баффало


(тоже вот интересно природа устроена – не употребляющие в пищу рис баффало – идеальный инструмент для прополки рисового поля), за которыми, в тени огромных деревьев, прячутся скалы. Подойдя по дорожке между полями поближе, начинаешь различать необычность этих скал.


Чуть в стороне от скалы, почти на поле, приютились фамильные склепы,


но в Лемо интерес привлекает, все же, захоронение в скале, Liangbatur




Захоронение производится в отверстие, выдолбленное в камне, а рядом с ним устраивается балкончик, на который усаживается погребальная кукла – tau tau.


Каждое отверстие, как и балкончик, является фамильным; в отверстие хоронят членов одной семьи, а выстроившиеся на таком балкончике персонажи – родственники. Когда пространство заполняется, его закрывают окончательно, а семья вынуждена устраивать следующее. Вид от скалы на деревушку Лемо:


Проходя вдоль поля натыкаемся на сараюшку, типа той, в которых дачники хранят инвентарь, и не сразу понимаем, что это такая сувенирная лавка. Но не все персонажи в ней - tau tau.


    Мы возвращаемся в Рантепао, чтобы попробовать переключиться с похоронной тематики на,  например, природные красоты, и направляемся в дальнее селение Batutumonga (верх карты, чуть левее середины), расположенное высоко в горах, с видом на Рантепао. В город мы въезжаем по мосту через мутный поток,


вспоминая по пути  про два необходимых нам дела – подкрепить кошелек бумажками из банкомата, и купить автобусные билеты на вечер. С первым нет проблем – Рантепао стал туристическим, и проблем с банкоматами тут нет. Просто, как и во многих местах Индонезии, они «кучкуются» вместе и «гнездяться» внутри специально предназначенных для них павильонов, с кондиционерами, полицейским и табличкой с перечнем запретов, внутри. Чуть не первым в этом списке идет требование снять мотоциклетный шлем, поэтому не факт, что появление банкоматов связано с появлением туристов, да и туристами в очереди к гнездовью оказались мы одни. В таких местах могут скапливаться до полутора десятков аппаратов; в Рантепао их штук пять, смотрите на надписи на них: как правило, они заправлены одним типом купюр, достоинство которых надпись и сообщает. Покупка билетов на автобус оказалась чуть сложнее – получилось сделать это только в четвертой конторе. Автобусов тут много, они принадлежат разным компаниям, бюро которых слегка разбросаны в пределах одного – двух кварталов центральной улицы. В первом автобусе мест не было вовсе, в двух других не было удобных мест. При всей массе автобусов отправляются они примерно в одно и то же время,  8-9 утра дневные и 8-9 вечера – ночные. Вот что это я об автобусах, ехать что ли уже захотелось?

    Выбравшись из Рантепао, дорога начинает портиться,


ее ширина требует прицеливания даже для разъезда или обгона двухколесной техники,


а глубина колдобин на ней определяется водителем путем столь же прецизионного прицеливания. Поэтому движение столь медленно, что мы продолжаем рассматривать крыши-лодочки


и закопавшихся по уши в грязи быков.


Не отказываем себе в удовольствии просто зарулить  в деревни тораджи, поснимать домики,




их резьбу, роспись






быт и жителей.


Дорога то петляет по полям, и тогда на горизонте появляются «лодочки» и быки,


то ныряет в лес, где примостились… ну да, опять склепы
 


и liangbatur’ы




Никуда не деться от похоронной тематики в Торадже. Это – вариации на тему  одновременно и фамильной усыпальницы, и отверстия для захоронения в скале. Мы въехали в зону давней вулканической деятельности, и ландшафт полей и лесов дополнился хаотически разбросанными по ним вулканическими глыбами. Значит, как и в скале, там можно сделать нишу для упокоения родственника, получив и grave-house, и  индивидуальный liangbatur в одном флаконе. Или для себя, любимого, на будущее.


    Причем, это особенно круто – вулканический материал более сложен в обработке, нежели просто камень, а значит, и усыпальница получится дороже.  У тораджи есть специальная профессия – долбить такие дырки (только вручную!) и работа «под ключ» обойдется заказчику  в тысячи нерупий.
      Здесь же, в лесу, гид снова обращает наше внимание на это удивительно стеснительное  растение


вроде бы, просто листок, но стоит до него дотронуться, и он свернется.


Снова, потому что в первые часы нашего с ним знакомства Давид с этого начал – продемонстрировал всю хрупкость… нет, это до меня позже дойдет, что цветок этот был неспроста, когда сядем в автобус и задумаемся. Ну вот там и расскажу.
    А дорога выбирается из леса на поляны


огибая рисовые поля, усеянные захоронениями тораджей,




кладбищ в обычном понимании тут нет – был бы подходящий камень. Впрочем, живые тут тоже встречаются,



словно напоминая своим видом, что им приходится пережить, какого труда им стоит обеспечить себе достойный переход из  этих рисовых террас в каменную нишу на них же.




Это мы доехали до смотровой площадки и пьем кофе.


Через три километра отсюда, через череду рисовых полей




– цель нашего путешествия –


селение с гестхаузом, куда приходят побродившие по полям и лесам треккеры, с рестораном, стоящим на огромных камнях,


в одном из которых обнаруживается ниша, в которую запросто поместился бы владелец ресторана вместе с шеф-поваром,  и видом из него на лежащий внизу Рантепао в одну сторону,


и «рисовую» церквушку в другую.


Давайте съедим тут дымящуюся курицу,


 и поразмышляем....
         
    Первое впечатление, которое лезет в голову в Тана Торадже, когда в голову начинает что-то лезть вообще – это то, что попал в другой мир. Или даже на другую планету. Такое же чувство было у меня в Тибете – перевернутые, на первый взгляд,  вверх ногами основные аксиомы бытия. Здесь мы поймали себя на мысли, что тораджи даже внешне сильно напоминают тибетцев (впрочем, как и многие индонезийцы вообще), а вместе они – как будто сошедшие с картинок изображения американских индейцев из книжек Фенимора Купера. И никаких китайцев тут рядом не стояло – другой тип, и лица, и жизни. Надо почитать что-нибудь об этнографии этих народов, и найти общее, на досуге. Поэтому отторжение сентенции о приходе тораджей из Китая быстро заменяется ее принятием, если только Китаем считать что-то другое, близкое к Тибету… Я фантазирую сейчас, но ровно оттого, что стоит чуть-чуть дать волю воображению, и само понятие «другой планеты» перевернется. Праздник перехода в другой мир – явление, не редкое там, где в этом мире живется непросто, а у тораджей жизнь «осовременилась» далеко не тысячи лет назад. Рисовые поля, ручной труд – все это перед глазами, на памяти старшего поколения. А когда нет достатка, вкусненькое особо ценно, его хочется оставить на потом, на праздник. Ну, как сервелат из продуктового набора недалекого советского прошлого.  Вот вам и праздник, самый большой в жизни тораджи – тораджа, померев, отмучился. Пусть эту радость разделят с ним те, кто пока вынужден еще оставаться. Пусть и умерший подождет навсегда уходить в царствие, где нет рисовой мотыги, а пойдет туда постепенно, не оставляя живым обиды и зависти. А живые порадуются и устроят тризну. Я что, правда написал вначале, что это другой мир?

    В одном из отчетов о Тана Торадже я прочитал, после описания жертвоприношения буйвола, комментарий, типа: «Дикари! Хоть бы их цунами смыло». Знаете, что удивительно?  Наши далекие предки, когда справляли тризну и радовались, за кубком сурицы, за умершего, были откровенны. Может, вопрос перевернутости мира - это вопрос откровенности? Напускать или нет на себя искусственную скорбь? И какой смысл пить пиво, опустив бутылку в пакетик, когда все знают, что там пиво? И какой смысл кричать о гуманном отношении к животным во время поедания бифштекса? Уверяю вас, невозможно приготовить  гамбургер, не зарезав ни одной коровы. Вопросы... Вот  - для защитников животных. Если смерть коровы, с точки зрения гамбургера, неизбежна, вопрос лишь в том, насколько она мучительна. Видео смерти быка от руки тораджи лежит у меня на mail.ru, ссылку дам по просьбе. 34-22 = 12 секунд мучений. Бойню я тоже видел. Я, как честный  гуманист, за тораджи. Или вот – зрелище. Зачем выставлять напоказ зрелище убийства? Давайте только выключим испорченные пивными пакетиками стереотипы. Это не коррида, тут никто не убивает ради удовольствия или адреналина. Тут дарят подарки. Откровенно, от чистого сердца. Можно подарить кусок мяса, наверное, но он должен быть хорошим, то есть свежим. Можно не продолжать? Однажды, пару лет назад, я по недоразумению, стал обладателем поросенка по кличке Банкир. Когда  пришла пора забирать его по частям из деревни, местные жители пригласили меня на процедуру. Когда я отказался, они стали недоумевать – а как я смогу убедиться, что это тот, и свежий? 21 век, Воронежская область. Дикари?! Да, тораджи - это другой мир. Да, перевернутый, относительно нашего. Но какой из миров тогда на ногах? какой правильный? Я не знаю. И, честно говоря, не сильно хочу знать. Мне понятно только то, что миры, хранящие свои традиции, более откровенны. Может, более жестоки и циничны. Может.
    А курицу в Индонезии готовят хорошо, в отличие от того же быка. Поросенка не попробовали. Вместе с курицей закончился, не начавшись, дождь, и мы снова поспешили в машину. Вниз, в Рантепао, дорога привела нас существенно быстрее. Замелькали снова террасы и захоронения


кресты и лодочки


люди,



шкуры и церкви




     По мере приближения к столице движение оживало и уплотнялось, и вскоре нам стало ясно, что это еще не все. Постояв практически в пробке, мы пропустили кортеж машин с ленточками и включенной аварийкой. «Свадьба», - пояснил наш гид. А свадьба – это еще одна церемония тораджей. Нет, не такая пышная, как похороны, но все же. Гостей – снова больше тысячи, но уже вторая половина дня, и все, положенное по этикету, завершено. И тогда для гостей устраивается действо… Бой быков. Адреналин здесь.
    Мы останавливаемся у стадиона, практически в центре Рантепао, окруженного толпой зрителей. Стадион находится в углублении, на его поле и разворачивается представление. А  зрители располагаются по краям, но очень неравномерно – где-то густо, а где-то совсем никого.
Мы выбираем себе место, но Давид тактично берет меня под локоть:
    - Пройдите туда.
    - Но тут лучше, никого нет…
    - И загородок нет. Бык побежит. Пройдите…
Для почетных гостей сооружена трибуна,


огороженная и защищенная… рядами болельщиков. Быков направляют хозяева-погонщики, и, конечно, они позаботятся о том, чтобы бык побежал не на почетных гостей.


Животные ведут себя, в отличие от толпы, достаточно вяло, но в какой-то момент «заводятся»


Потом успокаиваются и даже валяются в грязи.




А зрители их заводят, они, помимо всего прочего, поставили на быков деньги, и немалые: тотализатор, в виде снующего по рядам жучка, прячет в карман стотысячные купюры.


И вот кульминация – один из быков «взрывается» и гонит другого прямо на трибуну.












Да что я рассказываю, смотрите видео сами
Люди довольны: какая свадьба без драки быков?




По регламенту сейчас будет еще пара, но начинается дождь, и зрители устремляются к своему транспорту






Девчонки – не менее азартные зрители…




Под стук капель начинающегося дождя мы начинаем уже «убивать» время до автобуса. Захоронений уже не хочется, и вообще, переполнение регистров. Мы в Торадже не видели еще одного типа захоронений – детских. Когда умирает ребенок, он обязательно должен быть похоронен в столь же, как и он сам, растущем организме. Поэтому детей хоронят в дуплах живых деревьев. Но хватит уже. Мы едем в деревушку Palawa, щелкая, по инерции, склепы и рисовые поля.


Palawa совсем недалеко от Рантепао (строго вверх по карте), и это самая большая старая деревня  - 16 пар домов.


Мы по ней просто походим,


залезем по бамбуковой палке в рисовый домик,


убедимся, что там рис, а не какой-нибудь «really really  really  died» «to’mate»,


     Где-то там вдали встретим молодую пару из Сербии, попробуем поговорить по-английски, но очень быстро перейдем на некий общеславянский, чтобы объяснить, что им непременно нужно попасть на церемонию…


      За два с лишним часа Давид привезет нас в ресторанчик у автовокзала, мы с ним попрощаемся, обменяемся адресами и телефонами, и он уйдет. А потом вернется со словами: «Вы, ребята, хорошие люди. Я подожду автобуса и посажу вас».  И мы от всей души пожмем его руку.
    - Здравствуйте, хорошие люди, – услышим мы в ресторанчике по-русски откуда-то сбоку. Оксана и Андрей, ребята из Екатеринбурга, которых мы встретили вчера утром по пути на церемонию. Люблю я встречать русских. Особенно, в центральной части Южного Сулавеси. И мы просидим все эти два часа, выпьем виски Андрея, достанем наш коньячок, и обсудим все, что видели. Гид ребят, балагур и клоун, попробует и виски, и коньяк, и будет очень громок и весел. А Давид откажется от угощения, и будет с грустной улыбкой сидеть за соседним столиком, неизменно отказываясь пересесть за наш. И потом тихонько возьмет меня за локоть: «пора». К нему подрулит «бечак», девчонки сядут туда, а я – на мопед Давида, и мы порулим к нашему автобусу.




«Пока»,- скажет Давид, и уедет. Хорошая штука – ночные Мерседесы Индонезии. Подставка под ноги, как в бизнесе самолетов, горизонтально раскладывающиеся кресла… Засыпая, я подумал о цветке, что закрывается от прикосновения. Вот, и мы прикоснулись к другой культуре. Следует это сделать чуть грубее, и она закроется. Она по-всякому  закроется, исчезнет, рано или поздно, и именно оттого, что мы к ней стали прикасаться. Но это и есть, наверное, диалектика жизни – нельзя ее затормозить. Нам остается радоваться, глядя на нее. Радоваться, что прикоснулись, даже зная, что она от этого умирает.  Философия Тораджа?
Цветок.
А Лелька? а она тоже уже совсем взрослая. Чтобы прикасаться.
13 января. Макассар – Джакарта. Автобус оказался в Макассаре через 9 с половиной часов, в 6-30. В 7 мы были в аэропорту, обменяли наш трехчасовой  билет на Lion с доплатой и невероятным усилием его сотрудников, и в 8 бежали уже по взлетной полосе на огромном Боинге 737-900, выполнявшем рейс Макассар – Джакарта. Но это уже совсем другая «жемчужина».

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий
© Фонд «РУСЬ ИСКОННАЯ», 2018
Все права на любые материалы, опубликованные на сайте, защищены в соответствии с российским и международным законодательством об авторском праве и смежных правах. Использование любых аудио-, фото- и видеоматериалов, размещенных на сайте, допускается только с разрешения правообладателя и ссылкой на сайт. При полной или частичной перепечатке текстовых материалов в интернете гиперссылка на сайт обязательна.